Неточные совпадения
Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно,
повернулся к своему секунданту.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо
к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!»
Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, —
повернулся он вдруг
к Порфирию, — и если б она узнала, — отвернулся он опять поскорей
к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, — что эти часы пропали, то, клянусь, она была бы в отчаянии!
Не отвечая ни слова, он
повернулся и пошел обратно по направлению
к Сенной.
Да вот, кстати же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил, что ж это я!.. —
повернулся он
к Разумихину, — вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил… ну, ведь и сам знаю, сам знаю, —
повернулся он
к Раскольникову, — что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
— Понимаешь теперь?.. — сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. — Воротись, ступай
к ним, — прибавил он вдруг и, быстро
повернувшись, пошел из дому…
Раскольников, как только вышел Разумихин, встал,
повернулся к окну, толкнулся в угол, в другой, как бы забыв о тесноте своей конуры, и… сел опять на диван. Он весь как бы обновился; опять борьба — значит, нашелся исход!
— О, помилуйте, помилуйте… Мог ли я!.. Ну-с, и довольно! — отрезал Разумихин и круто
повернулся с продолжением давешнего разговора
к Зосимову.
Он медленно
повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня догнала его.
Он пошел
к нему через улицу, но вдруг этот человек
повернулся и пошел как ни в чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида, что звал его.
Это фамильярное «а вам что нужно?» так и подсекло чопорного господина; он даже чуть было не поворотился
к Разумихину, но успел-таки сдержать себя вовремя и поскорей
повернулся опять
к Зосимову.
Лицо Обломова вдруг облилось румянцем счастья: мечта была так ярка, жива, поэтична, что он мгновенно
повернулся лицом
к подушке. Он вдруг почувствовал смутное желание любви, тихого счастья, вдруг зажаждал полей и холмов своей родины, своего дома, жены и детей…
— Нет! Я ядовитый человек! — с горечью заметил Захар,
повернувшись совсем стороной
к барину. — Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! — прибавил он.
Ольга кивнула ему, как доброму знакомому, и, когда он пошел, она
повернулась к окну, смотрела туда и равнодушно слушала удалявшиеся шаги Обломова.
Видел я, как подобрали ее локоны, заложили их за уши и открыли части лба и висков, которых я не видал еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно, что виднелся только кончик ее носика; заметил, что если бы она не сделала своими розовенькими пальчиками маленького отверстия около рта, то непременно бы задохнулась, и видел, как она, спускаясь с лестницы за своею матерью, быстро
повернулась к нам, кивнула головкой и исчезла за дверью.
Услыхав, что речь идет о нем, Гриша
повернулся к столу, стал показывать изорванные полы своей одежды и, пережевывая, приговаривать...
«Посмотреть ли на нее еще или нет?.. Ну, в последний раз!» — сказал я сам себе и высунулся из коляски
к крыльцу. В это время maman с тою же мыслью подошла с противоположной стороны коляски и позвала меня по имени. Услыхав ее голос сзади себя, я
повернулся к ней, но так быстро, что мы стукнулись головами; она грустно улыбнулась и крепко, крепко поцеловала меня в последний раз.
В то время как я таким образом мысленно выражал свою досаду на Карла Иваныча, он подошел
к своей кровати, взглянул на часы, которые висели над нею в шитом бисерном башмачке, повесил хлопушку на гвоздик и, как заметно было, в самом приятном расположении духа
повернулся к нам.
— То есть как тебе сказать… Стой, стой в углу! — обратилась она
к Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице матери,
повернулась было. — Светское мнение было бы то, что он ведет себя, как ведут себя все молодые люди. Il fait lа сour à une jeune et jolie femme, [Он ухаживает зa молодой и красивой женщиной,] a муж светский должен быть только польщен этим.
Она лежала,
повернувшись лицом
к нему.
Повернувшись опять
к аналою, священник с трудом поймал маленькое кольцо Кити и, потребовав руку Левина, надел на первый сустав его пальца. «Обручается раб Божий Константин рабе Божией Екатерине». И, надев большое кольцо на розовый, маленький, жалкий своею слабостью палец Кити, священник проговорил то же.
Алексей Александрович с испуганным и виноватым выражением остановился и хотел незаметно уйти назад. Но, раздумав, что это было бы недостойно, он опять
повернулся и, кашлянув, пошел
к спальне. Голоса замолкли, и он вошел.
Обращением этим
к жене он давал чувствовать Вронскому, что желает остаться один и,
повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обратился
к Анне Аркадьевне...
Алексей Александрович задумался, как показалось приказчику, и вдруг,
повернувшись, сел
к столу. Опустив голову на руки, он долго сидел в этом положении, несколько раз пытался заговорить и останавливался.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо
повернувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла
к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, неоскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
— Солдат! — презрительно сказал Корней и
повернулся ко входившей няне. — Вот судите, Марья Ефимовна: впустил, никому не сказал, — обратился
к ней Корней. — Алексей Александрович сейчас выйдут, пойдут в детскую.
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали
к нему.
К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог говорить ни с кем. Он
повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.
— Да, да, прощай! — проговорил Левин, задыхаясь от волнения и,
повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь
к дому. При словах мужика о том, что Фоканыч живет для души, по правде, по-Божью, неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь
к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом.
«А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев,
повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова, и она просила не входить
к ней.
Когда Левин
повернулся к нему, он был уже далеко. Но выстрел достал его. Пролетев шагов двадцать, второй дупель поднялся кверху колом и кубарем, как брошенный мячик, тяжело упал на сухое место.
Вероятно, чувствуя, что разговор принимает слишком серьезный для гостиной характер, Вронский не возражал, а, стараясь переменить предмет разговора, весело улыбнулся и
повернулся к дамам.
Он отвечал: «Лучше» — и
повернулся к стене.
Аркадий живо
повернулся к отцу и звонко поцеловал его в щеку. Николай Петрович тихонько засмеялся.
Он опять тяжело
повернулся к стене; а Василий Иванович вышел из кабинета и, добравшись до жениной спальни, так и рухнулся на колени перед образами.
Одинцова быстро
повернулась к нему.
— Лекарская? — повторила Фенечка и
повернулась к нему. — А знаете что? Ведь с тех пор, как вы мне те капельки дали, помните? уж как Митя спит хорошо! Я уж и не придумаю, как мне вас благодарить; такой вы добрый, право.
Аркадий задумался, а Базаров лег и
повернулся лицом
к стене.
Филофей
повернулся лицом
к лошадям.
— Как потрясен, — сказал человек с французской бородкой и, должно быть, поняв, что говорить не следовало,
повернулся к окну, уперся лбом в стекло, разглядывая тьму, густо закрывшую окна.
Должно быть, потому, что он говорил долго, у русского народа не хватило терпения слушать, тысячеустое ура заглушило зычную речь, оратор
повернулся к великому народу спиной и красным затылком.
Румяное лицо человека с усами побелело, он
повернулся к лысому...
Большое тело кочегара легко
повернулось к солдатам, он взмахнул платком и закричал...
Через несколько дней он снова почувствовал, что Лидия обокрала его. В столовой после ужина мать, почему-то очень настойчиво, стала расспрашивать Лидию о том, что говорят во флигеле. Сидя у открытого окна в сад, боком
к Вере Петровне, девушка отвечала неохотно и не очень вежливо, но вдруг, круто
повернувшись на стуле, она заговорила уже несколько раздраженно...
Мужики
повернулись к Самгину затылками, — он зашел за угол конторы, сел там на скамью и подумал, что мужики тоже нереальны, неуловимы: вчера показались актерами, а сегодня — совершенно не похожи на людей, которые способны жечь усадьбы, портить скот. Только солдат, видимо, очень озлоблен. Вообще это — чужие люди, и с ними очень неловко, тяжело. За углом раздался сиплый голос Безбедова...
Офицер
повернулся спиной
к нему...
— Молчать! — рявкнул сиповатый голос. Самгин, вздрогнув, привстал, все головы
повернулись к буфету, разноголосый говор притих, звучнее защелкали шары биллиарда, а когда стало совсем тихо, кто-то сказал уныло...
И,
повернувшись лицом
к нему, улыбаясь, она оживленно, с восторгом передала рассказ какого-то волжского купчика: его дядя, старик, миллионер, семейный человек, сболтнул кому-то, что, если бы красавица губернаторша показала ему себя нагой, он не пожалел бы пятидесяти тысяч.
Слышал, как рыжий офицер, стоя лицом
к солдатам, матерно ругался, грозя кулаком в перчатке, тыкая в животы концом шашки, как он,
повернувшись к ним спиной и шагнув вперед, воткнул шашку в подростка и у того подломились руки.
И,
повернувшись к мельнице, крикнул...
— Идите в кухню, Егерев, пейте чай. А Ловцов
повернулся спиной
к солидным людям и сказал...